ПремияГоголя

PremioGogol

Назад

ГОГОЛЕВСКАЯ ВСЕОТЗЫВЧИВОСТЬ И ГОРОД-МИР. "Апология" премии им. Н. В. Гоголя в Италии. Текст - Владимир Аристов

Владимир Аристов 

"Поймите раз и навсегда, что это не обычный город,
скопление камней и люда, а безмерная идея, громадный факт.
Его надо рассматривать не с Капитолийской башни, не из   
фонаря св. Петра, а с той духовной высоты, на которую так   
 легко подняться, попирая стопами его священную почву. … Вы
увидите тогда, как длинные тени его памятников ложатся на
 весь земной шар дивными поучениями… Вы поймете тогда,
что Рим – это связь между древним и новым миром, так как
 безусловно необходимо, чтобы на земле существовала такая
 точка, куда каждый человек мог бы иногда обращаться с
 целью конкретно, физиологически соприкоснуться со всеми
 воспоминаниями человеческого рода, с чем-нибудь
 ощутительным, осязательным, в чем, видимо, воплощена вся
идея веков, и что эта точка – именно Рим. Тогда эта
пророческая руина поведает вам все судьбы мира, и это будет
для вас целая философия истории, целое мировоззрение,
 больше того – живое откровение."

Из письма Петра Чаадаева – Александру Тургеневу, 1833 г.

Достоевский начинает свою знаменитую речь о Пушкине словами Гоголя о «русском человеке через двести лет». Однако не только Пушкин, но и сам Гоголь (после двухсотлетия со дня его рождения можно об этом говорить особенно отчетливо) также несет отсвет, обращенный в грядущее, являет собой некий проект будущего человека. Со всеми возвышениями, немыслимыми вершинами, восторгами и тенями, которые оставляют эти вершины. И пушкинская «всемирная отзывчивость» имеет несомненно и гоголевский вариант, который оказывается в современной реальности неожиданно важным и «перспективным». Попытка учредить «римскую премию имени Гоголя», нуждается поэтому не столько в «оправдании», сколько в приоткрывании некоторых смыслов, которые кажутся нам несомненными при соотнесении «гоголевской всеотзывчивости» с местом, где было учреждено это начинание. Со всеми ассоциациями, литературными перекрещиваниями, игрой слов, пафосом, но и некоторой ироничностью.    
Рисунки В.А. Жуковского

Хотелось бы привести два фрагмента из произведений Гоголя, которые казалось бы ничем не связаны за исключением того, что в каждом из них действующее лицо -- князь (но каждый – каждый по-своему -- «князь не от мира сего» и каждый предвосхищает, как ни странно, черты другого князя – Мышкина, можно поэтому сказать, что не только «из шинели» вышли герои Достоевского и других авторов – дело не в типе и «богатстве» внешней одежды, но в образе мысли). Вот первый отрывок (звучащий, заметим, удивительно актуально):  
«Князь был спокоен. Ни гнева, ни возмущения душевного не выражало его лицо.
-- Теперь тот самый, у которого в руках участь многих и которого никакие просьбы не в силах были умолить, тот самый [бросается] теперь к ногам [вашим] вас всех просит. Все будет позабыто, изглажено, прощено; я буду вам ходатаем за всех, если исполните мою просьбу. Вот моя просьба. Знаю, что никакими средствами, никакими страхами, никакими наказаниями нельзя искоренить неправды: она слишком уже глубоко вкоренилась. Бесчестное дело брать взятки сделалось необходимостью и потребностью даже и для  таких людей, которые и не рождены быть бесчестными. Знаю, что уже почти невозможно многим идти противу всеобщего теченья. Но я теперь должен, как в решительную и священную минуту, когда приходится спасать свое отечество, когда всякий гражданин несет все и жертвует всем, -- я должен сделать клич хотя к тем, у которых еще есть в груди русское сердце и <которым> понятно сколько-нибудь слово «благородство»… Я приглашаю вспомнить долг, который на всяком месте предстоит человеку. Я приглашаю рассмотреть ближе свой долг и обязанность земной своей должности, потому что это уже нам всем темно представляется и мы едва…»
(На этом рукопись обрывается). Это окончание «Мертвых душ». Собственно, этим отрывком – обрывом буквально -- завершается второй том «Мертвых душ». Словно том второй не сожжен, но оборван князем в скорби на полуслове.
Вот второй фрагмент:
 «Ну, дело плохо!» -- подумал князь.

Но здесь князь взглянул на Рим и остановился: пред ним в чудной панораме предстал вечный город. Вся светлая груда домов, церквей, куполов, остроконечий сильно освещена была блеском понизившегося солнца… и над всей сверкающей сей массой темнели вдали своей черной зеленью верхушки каменных дубов из вилл Людовизи, Медичис, и целым стадом стояли над ними в воздухе куполообразные верхушки римских пинн, поднятые тонкими стволами. … Солнце опускалось ниже к земле; румянее и жарче стал блеск его на всей архитектурной массе, еще живей и ближе сделался город; еще темней зачернели пинны; еще голубей и фосфоричнее стали горы; еще торжественней и лучше готовый погаснуть небесный воздух… Боже, какой вид! Князь, объятый им, позабыл и себя, и красоту Аннунциаты, и таинственную судьбу своего народа, и все, что ни есть на свете.»
Это из окончания гоголевского «Рима».
Два разных князя: один странным, заплетающимся языком говорит о помрачении, захватившем все, внешне обращаясь к чиновникам, а на самом деле – к себе, он взывает к живым душам, к своей душе (это перекликается и с тем так Гоголь говорит о раскаянии в «Выбранных местах»), второй князь в восторге восходит и покидает свой мрак. И тот и другой важны, но мы сейчас хотим обратить внимание именно на второй образ (не забывая, конечно, о первом), который видит удивительный, незнакомый как будто бы город, и пробуждается в восхождении души, -- это тот действенный восторг, который был почти незнаком нам или забыт, «забыт еще нашими предками».
Всемирная отзывчивость Пушкина и всемирная отзывчивость Гоголя -- два перекликающихся, но все же различных образа. Гоголь не только создал и воспитал в воображении образы иных миров, других литератур, но он совместил мечту и действительность, он побывал в «тех мирах» и вернулся на родину, принеся эти «реальные образы». В этом смысле он последователь «натуральной школы». Не тот критический реалист: герценовский Лондон, Люцерн Толстого, Рулетенбург Достоевского и т.д. – это взаимодействие со всем европейским миром иным способом. Гоголь еще наполнен восторгами начала девятнадцатого века, утопическими мечтами братьев Тургеневых, Чаадаева и, конечно, поверх веков – мечтой, не ставшей тщетой. Поэтому проект премии им. Гоголя в Риме, как кажется, скрыто откликается на этот «проект». Ведь именно в Риме Гоголь нашел тот центр, ту точку, откуда виден весь мир, -- далеко «во все стороны света». Видна Россия «из прекрасного далека», и «Струна звенит в тумане. С одной стороны море, с другой Италия, вон и русские избы виднеют». Гоголь писал (в своих письмах к Погодину): «Еду за границу, там размыкаю ту тоску, которую наносят  мне мои соотечественники… Непреодолимою цепью «прикован» я к своему… Ни одной строки не мог посвятить я чуждому». Все здесь говорит о связанности, привязанности, стремлении за предел, отстранении, «остранении», но и неизбежном возвращении.
Для тех, кто вырос в советском мире, по сути отсоединенным от другого мира – географически и исторически, «гоголевский проект всемирности» сейчас в чем-то значимей, потому что в последние годы вдруг открылся другой мир во всей своей «немыслимой» красе (и «неприглядности»), и соединение мечты и действительности важная проблема – созвучная той бодлеровской проблеме встречи «безмерности мечты с предельностью морей», -- для нас гоголевская сила воображения вдохновляюща, потому что те призрачные, облачные города нашего воображения не надо отбрасывать, надо, понять, как видимый облик города-мира просвечивает сквозь и через них как соединения идеи и воплощенности. Чтобы действительность не вытесняла образов мечты, но и чтобы фантазия своей силой, не «прожигала» реальность.
Рим-город для Гоголя это и «Мир-город», город, где могут соединиться «Малороссия» и «большая» Россия. Но это и идеальный город – есть Иерусалим небесный, и он может прозреваться из этого идеального Рима: Рим-Иерусалим – те места, где был, побывал Гоголь. «Москва – третий Рим, и четвертому не бывать», но возможно создать небывалый Рим – Рим воображения. Тот город, куда в мечтах можно помещать себя, как утвердительной, «земной точке», чтобы оттуда вглядываться во все стороны мира. Вся идеализация Гоголя (и разочарования) здесь проявилась.
Гоголь создал мир-город, город небесный, погруженный в сияющий мир, где Рим и Иерусалим – звуковые, рифмующиеся, звучные побратимы. «Натуральность», но не натурализм, а бытие града земного, пусть готового повернуться темной изнанкой, потому что вокруг земное время. Но вся немыслимая, пластическая красота отрывка из «Рима» -- это буквально красота, спасающая Рим и мир, предвосхищая возвышенные взлеты духа князя Достоевского.
Совершенно понятно, что взаимодействующий с гоголевскими образами и мечтами, проект премии имени Гоголя подразумевает продвижение и поощрение не только литературных замыслов и воплощений, но шире – любых продвижений в области мысли, смыслов или воплощений, которые направлены на соединение российской и европейской действительности, которые вообще способствуют мировому преодолению границ и при этом созданию новых структур воображения и реальности. Безусловно, если это будет прямо или неявно связано с именем Гоголя, то это будет дополнительно приветствоваться.
Таким не прямым гоголевским отсветом наполнен известный кинематографический опыт. Вот параллель: взгляд, соединяющий Россию и Италию, воплотился уже ближе к нашему времени в произведении Тонино Гуэрры-Андрея Тарковского – «Ностальгии», где говорится о давней судьбе Максима Березовского (в фильме Сосновского) – гениального забытого композитора, родом (как и его младший современник – Бортнянский) из города Глухова – малороссийского града тех слепых бандуристов, которые поют в «Страшной мести» -- и предвещает песней -- о козаках Иване и Петре -- строки о том, что будет видно – в страшном взгляде, преследующем колдуна – «далеко во все стороны света»: «В городе Глухове собрался народ около старца бандуриста, и уже с час слушал, как слепец играл на бандуре… Уже слепец кончил свою песню; уже снова стал перебирать струны; уже стал петь смешные присказки про Хому и Ерему, про Сткляра Стокозу… но старые и малые все еще не думали очнуться и долго стояли, потупив головы, раздумывая о страшном, в старину случившемся деле». » Удивительно: слепой в «глухом городе» соединяется в нашем сознании с музыкой будущих великих композиторов – Березовского и Бортнянского, и дальше путь ведет к Тарковскому. Все связано воедино гоголевской ассоциацией. В этом нам видится пример, как отдаленные ассоциации способны соединяться и приводить к новым произведениям, которые способствуют проницанию внешних границ -- и на это направлено внимание гоголевской премии.
Мишель Монтень был назван «гражданином Рима», такой же, но негласный титул, возможно, заслужил Гоголь, который, ни на что внешне не претендуя, сумел выразить «как гражданин Рима» и «гражданин мира», но только с русскою душой важнейшие смыслы, соединяя миры воображения и земли, Европу и Россию, Россию и мир-Рим.
Если у Рима-города существует призрачный, литературный «римский» профиль – то этот силуэт – несомненно профиль Гоголя.