Прогулки с Гоголем

Camminando con Gogol

Назад

ПИТЕР БРУК. В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОЙ НАДЕЖДЫ. Беседовала Наталья Солодилина

 

Господин Брук, Ваш театр ведет многолетний диалог с Чеховым. Что он значит для Вас ?
- Итак, Чехов. Театр для меня - цепочка, которая берет свое начало в эпоху, предшествующую греческой трагедии, и тянется до сегодняшнего дня. И если Шекспир раскрывал то, что человека как такового превосходит, то на противоположном полюсе – другой драматург, создавший невероятно точный, меткий театр, соразмерный человеку и жизни. При этом у Чехова я нахожу то же богатство, что и у Шекспира, разница лишь в форме.
И тут есть одна загадка. Именно из России пришла великая и разрушительная идея формы. Сама по себе парадоксальная, ибо русские же доказали, что форма не важна, она лишь помогает глубинному найти выражение.
Форма должна все время видоизменяться. И ошибаются те, кто говорит, что абстрактное искусство - это формализм, а реалистическое – нет. Реализм Станиславского - тоже формализм, рожденный своим временем.
Когда я ставил “Вишневый сад”, то думал, как подробно, обстоятельно Чехов расписал для Станиславского все сценические ремарки… Но если сегодня какой-нибудь идиот , собравшись ставить Чехова, говорит: “Ах, не зря же автор дал сценические ремарки, им надо следовать”, - он ничего не понимает ни в жизни, ни в театре. Театр - это жизнь, а жизнь постоянно меняет форму.
Когда мы репетировали “Вишневый сад”, я не собирался создавать нечто  революционное или иконоборческое. Главным был поиск правды этой пьесы.
Но я экспериментировал. Вначале придумал театр наоборот – где актеры находились бы на разных уровнях зрительного зала, кто-нибудь прохаживался бы по балкону. Получилось очень театрально – но от этого сразу погибали и интимность пьесы, и глубинный реализм Чехова. Постепенно нам удалось создать спектакль с минимальными декорациями и бутафорией. Вместе с актерами мы сочинили свой вариант пьесы и, сыграв спектакль по-английски в Нью-Йорке, показали эту версию в Москве.
Нашли определенный темпоритм и решили играть без антракта. Так же, как и Мейерхольд, но на свой лад мы поняли, что “Вишневый сад” – единая музыкальная тема, идущая от начала до конца  пьесы, и прерывать или разбивать ее на части нельзя. Поэтому я поставил эту пьесу как бы сплошным потоком, где одна сцена влечет за собой другую. Получилось единое целое, и явной стала человечность Чехова. Но сегодня эта форма уже отыграна, сегодня эту пьесу надо ставить по-другому.

 Расскажите, пожалуйста, о спектакле “Твоя рука в моей руке” ,  диалоге Мишеля Пикколи и Наташи Пари.
- Мне прислали пьесу, которую пару раз сыграли в Америке. Американский автор сделал своеобразный монтаж из переписки Чехова с Ольгой Книппер. В этом тексте скрыто что-то очень существенное, ведь в пьесах Чехова он говорит устами своих персонажей…Когда же читаем письма, потрясает именно голос самого Чехова. В его письмах – тоже огромное богатство.
Я терпеть не могу наивную форму политического театра – театр существует не для того, чтобы поучать публику, а чтобы затронуть то, что за пределами слова. Наташа Пари и Мишель Пикколи на сцене сами глубоко взволнованы движениями души Чехова и Ольги – и в этом драматическая суть спектакля.
Мы играем для публики, которая, как правило, очень мало или почти ничего не знает о Чехове, тем более о Книппер. Но для зрителя, самого разного, Чехов и Книппер становятся реальными людьми. Это не просто чтение писем. Это, если угодно, новая, доселе не известная чеховская пьеса.

Помимо писателей и театральных реформаторов – кто-то еще из русских оказал влияние на Вас?
- Георгий Гурджиев. Я не был с ним знаком лично, но встречался с близкими ему людьми через год после его смерти, в 1950-м. На меня произвели большое впечатление их рассказы. Этот человек привнес в ХХ век сокровенное знание о человечестве и человеке на этой земле. Гурджиев испытывал жажду, необходимость знать, сам себя заводил все дальше и дальше. Потом начал делиться с учениками. Он, как Энштейн, Фрейд, и в своей области Маркс, обладал обширнейшими знаниями. В чем-то даже обошел и Фрейда, и Энштейна, потому что обладал знаниями более универсальными.
Энштейн был человеком глубоко религиозным и никогда не отрицал этого. Научные открытия того времени привели его к той же грани, что и Гурджиева: он столкнулся с неизвестным в природе человека. Учение Гурджиева – не метод, не система, не теория, а приглашение к исследованию самого себя. Всем, кто с ним работал, он дал один основополагающий совет: никогда не верьте тому, что я говорю или пишу, воспринимайте это как приглашение к самостоятельной работе мысли. Я  высказываю предложение: попробуйте сами его проверить. Этот принцип чрезвычайно важен и в театре.

Чем Вы заняты в этом сезоне?
- Сейчас мой театр Bouffes du Nord гастролирует со спектаклем “Одиннадцать и двенадцать”. Он – о  религиозном споре, о том, что у человечества – одна, единая религия, хоть и выражается она в различных формах. Нельзя убивать ближнего во имя формы. Одни повторяют молитву одиннадцать раз, другие  - двенадцать, и люди в нашей пьесе убивают друг друга во имя именно этого различия форм. Это пьеса о необходимости уважения и к христианству, и к исламу. Мы ставили “Великого инквизитора“ по Достоевскому, чтобы показать: как в исламе есть люди, изменяющие своей религии во имя терроризма, так и в христианстве, как показывает Достоевский, инквизиция породила механизм насилия “во имя христианства”.
Сегодня мы видим: тот же механизм работает во имя других религий. Мне очень важно, что этот  спектакль гастролирует сегодня во всем мире.
Кроме того, мы готовимся выпустить “Волшебную флейту” Моцарта в собственной версии, очень простой и камерной.

Вы готовы снова приехать в Россию на гастроли ?
- Конечно. Мы могли бы показать одну из недавних премьер – спектакль по сонетам Шекспира. Играют Наташа Пари и выдающийся английский актер Александр Пантингтон.

Труппа театра Bouffes du Nord интернациональна. Вы много лет изучали диалог цивилизаций, художественные традиции Востока. Каков сегодня диалог Запада и Востока?
- Говоря о культуре, мы ведь тоже говорим о форме. Важна не форма – хотя и она необходима, - а то, что происходит сегодня. Мир рушится резко и повсюду, растет несправедливость – и растет повсюду. Наивно было бы считать, что при помощи театра мы можем что-то изменить. Не можем. Но не надо опускать руки.
Мы обязаны говорить о необходимости понимать друг друга без насилия, даже если не можем насилие предотвратить. Лучше сохранять надежду, даже если это наивно.
Поэтому надо беспрестанно бороться, открывать новые формы и не давать им замкнуться в себе. Великое взаимоотношение форм – это когда африканец, русский, японец, англичанин и француз находят точки соприкосновения. Вся наша работа направлена на поиск этого мгновения взаимоуважения, потому что уважения становится все меньше и меньше, на  поиск надежды, потому что надежды тоже все меньше и меньше. Необходимо искать нечто, отличное от нашей повседневности. Только и всего.